близнец

Немного навигации

"Имя Рюрика" - некоторые фрагменты домонгольской истории Рюриковичей, взятые в антропонимическом аспекте.

"Научное" - диссертация, а также публикации в научных журналах и сборниках. Осторожно: Гоголь!

"Язык и письменность": о мифологии письменностей, дешифровке и искусственных языках, рабочая мнемоника.

И по темам:
Литература
Кино
Музыка
Остальное, разное
Фигурное катание
девочка с яблоком

Нестерпимая еройская

Никогда – о театре, только раз, смеясь:
– М.И., вы ведь меня не заподозрите в тщеславии?
– Нет.
– Потому что очень уж замечательно сказано, вы – оцените. У нас есть уборщица в Студии, милая, молоденькая, и все меня ею дразнят – что в меня влюблена. Глупости, конечно, а просто я с ней шучу, болтаю – молодая ведь и так легко могла бы быть моей партнершей, а не уборщицей. У женщин ведь куда меньшую роль играют рождение, сословие. У них только два сословия: молодость – и старость. Так ведь? Ну, так она нынче говорит мне – я как раз разгримировался, вытираю лицо: «Ах, Володечка А<лексее>в, какой вы жестокий красавец!» – «Что вы, Дуня, – говорю, – какой я жестокий красавец? Это у нас 3<авад>ский – жестокий красавец». – «Нет, – говорит, – потому что у Юрия Алекс<аны> ча красота ангельская, городская, а у вас, Володечка, морская, военная, самая настоящая нестерпимая жестокая мужская еройская. У нас бы на деревне Юрия Алекс<аны>ча – засмеяли, а от вас, Володечка, три деревни все сразу бы в уме решились».
Вот какой я (задумчиво) – ерой…
(с) Марина Цветаева "Одна - здесь - жизнь"
А-сюрикен

Καιρός

Обычно этот самый момент ненарушимого счастья - работы, которая наконец нашла себе время и место, полной и блаженной бессобытийности - прерывается непрошеным действием. В восточных сказках для смерти есть вежливый эвфемизм: её называют "разрушительницей наслаждений и разлучительницей собраний", и это кажется мне точным описанием машины сюжетостроения, всегдашняя задача которой - раскачать мирную площадку предыстории так, чтобы всё задвигалось и герои покатились наконец по наклонной плоскости, вызывая наше раздражение и сочувствие (с) Мария Степанова "Памяти памяти. Романс"

Тут всё:
- и понимание того, что история - это уничтожение мира, каким он был до начала этой истории;
- и очевидное представление о ложной свободе персонажей;
- и даже намёк на то, что главный двигатель сюжета, его актант и герой - по сути сама Смерть и есть.

И - да, история начинается с момента, который делает её неизбежной. И это не только пропповское "нарушение запрета", кстати говоря. Это мгновение может быть вовсе вынесено за скобки повествования, но пока не обнаружишь его - не поймёшь и историю.

Καιρός, как он есть. Точка, в которой счастье. И точка, в которой смерть.
близнец

Диббук

Мария Степанова ("Памяти памяти") - о заложных покойниках из еврейских легенд:

Диббук значит "прилепившийся" или "прикрепившийся"; описывая, как это бывает, ещё говорят о подсадке - словно речь идёт о тех экспериментах, где мудрый садовод прививает яблоню к груше или розу к дичку. Неупокоенная душа, о которой рассказывает ашкеназская легенда, никак не может проститься с этим миром, то ли её прибивает к земле груз грехов, то ли она просто застряла, засмотрелась на что-то живое и не может уже найти дороги к дому. Те, чья смерть была страшной или стыдной, те, кто никак не согласится расстаться со своими здешними радостями, ходят от порога к порогу в поисках щёлочки, куда можно было бы забиться, - человека, в котором можно разместиться, словно в убранном и выметенном доме. Это может быть старик, ослабший от долгой болезни, не способный уже придержать края собственного тела; или женщина, измученная ожиданием, или тот, у кого своя душа не на месте и ходит туда-сюда, как маятник у часов. Прилепившись к человеку, пустив в него корешки, дух этот ни за что не хочет уходить, ему тепло и сыро; одиннадцать человек, одетых в погребальные саваны, и трубящих в шофар, и заклинающих нечистого духа выйти, не всегда в силах над ним возобладать. Жалостно плачет он, и уговаривает своих мучителей на разные голоса, и зовёт их по именам, и исчисляет тайные их грехи, до сей поры неведомые, и родимые пятна, и детские прозвища. <...> Так и прошлое, когда оно не хочет уходить, прилепляется к настоящему, и вживляет себя под кожу, и оставляет там свои споры, и говорит языками, и бубенцами побрякивает, так что нет большей радости человеку, чем слышать и помнить, чего с ним не было, и плакать по тем, кого не знал никогда, и звать по имени тех, кого не видел.


"Dybbuk" by Ephraim Moses Lilien

Collapse )
близнец

Кольцо на Нежинской

Круглый дом на Нежинской улице, Москва. Один из двух, построенных в начале 1970-х по проектам архитектора Евгения Стамо и инженера Александра Маркелова. Всего домов должно было быть пять, построены они должны были быть к Московской олимпиаде - 1980, в качестве видимых с воздуха символов олимпийских колец. После завершения строительства второго дома реализация проекта была остановлена из-за нерентабельности.




Оба фото - из паблика "Academic Architecture"
яйцо

Больше не

sofia_kausi в txt_me:

— Тебе бы уже обрадоваться, сказать, что рада меня видеть, а ты все «дракон! дракон!» — говорит неотличный от крови морской и алой сладкой воды страха прокушенных вен, неотличный от золота, от остовов овечьих, обломков мечей, от вросших, как волосы в плоть золотого потока белесых костей и преломленных копий, от вскипающей пены, от спекшейся кожи камней, от белой соленой корки. — Стоило ли забираться в такую даль, чтобы не найти слов получше. И чему только учат в эти дни дочерей благородных семейств в домах их достойных отцов, что слова сказать не умеют, ни хвалы воздавать, ни браниться, ни род свой назвать, ни имя отца своего, ни свое, ни прямо, ни лживо, никак, только кричат, как глупые птицы «дракон! дракон!» — говорит неотличный от столовых гор и оползней, от кудлатых спин облаков, обласканных солнцем, неотличный от падения с высоты, от раскатистого треска скал и мягкой тишины там внизу, где обломки никогда не достигнут дна. — Говори, Сюн ожерелий, расточительница огня моря, опора чаш, развлеки меня речью, кричит твоя кровь, я теряю терпение. — говорит неотличный от мельниц и перекрестков, от смерти в полдень, той, что кружит и носится и хохочет и дрожит горячим маревом выгорают травы и воздух, неотличный от дыр в земле, куда срываются дети, от подстрекательства, от следов одного и многих на глубоком снегу, паленого запаха, говорит, а затем замолкает и ждет, и смотрит в глазницы, похожие на глазницы, как все глазницы, белая кость глядит на него со дна их, молчит дева, шумит море, истлела одежда ее, волосы стали солью. Ждет неотличный от золота, а затем говорит — Ну, как пожелаешь. — и больше не ждет.


(кадр из фильма "Хроники Нарнии: Покоритель Зари")
яйцо

Художник и смерть

Осип Мандельштам "Скрябин и христианство":

"Мне кажется, смерть художника не следует выключать из цепи его творческих достижений, а рассматривать как последнее, заключительное звено. С этой вполне христианской точки зрения смерть Скрябина удивительна. Она не только замечательна как сказочный посмертный рост художника в глазах массы, но и служит как бы источником этого творчества, его телеологической причиной. Если сорвать покров времени с этой творческой жизни, она будет свободно вытекать из своей причины - смерти, располагаясь вокруг неё как вокруг своего солнца и поглощая его свет".
яйцо

Франческа Вудман

Эротизм этих изображений уводит очень далеко от прямолинейной дорожки человеческого желания; жатая белая ткань, едва тронутая солнцем, ищет встречи/освещения больше, чем голое женское плечо. Интерьеры и ландшафты Вудман кишат бесчисленными обнажёнными - колышущимися, как водоросли, белыми невестами-виллисами. Но чем их ни корми, они смотрят (волком) в лес других возможностей: их зона интересов проходит по границе собственной кожи - никакое прикосновение внешнего не может сравниться с механизмом приключений, уже запущенным изнутри. В этом смысле привидения совершенно безобидны, потому что полностью сосредоточены на себе и том, что с ними случилось; то, что Вудман называла свои фотографии "картинками с призраками", кажется тут очень точным. <...> Длинные экспозиции, предельно замедленная скорость съёмки и обработки фотографии проявляют особые свойства человека, его умение быть чем угодно: движением, размывом, водоворотом. Более уязвимый и менее долговечный, чем этот вот кафель в цветочках, человек обнаруживает вдруг способность проходить сквозь стены, пыльцой покрывать предметы, возникать из ниоткуда, быть воздухом и огнём (с) Мария Степанова "Памяти памяти. Романс"