alwdis (первая по написанию, вторая, уж так получилось, по публикации) - "Гоголевские мотивы в романе Альвдис Н. Рутиэн "Некоронованный":"Человек в романе Альвдис Н. Рутиэн изображается как неотъемлемая часть коллектива (группы, социума, этноса), наделён социальной ответственностью, что делает этот текст безусловным представителем русской культуры с её идеалами соборности и взаимопомощи, образно выраженными в том числе в творчестве Гоголя".
Об идеологических доминантах художественного мира Гоголя и о том, как остаточная читательская память автора протаскивает эти доминанты даже в текст, выстроенный в координатах совсем другой культуры.
Волоконская Т. А. Гоголевские мотивы в романе Альвдис Н. Рутиэн "Некоронованный" // Гоголь и пути развития русской литературы. К 200-летию И. С. Тургенева. Восемнадцатые Гоголевские чтения: сб. науч. статей по материалам Международной научной конференции, Москва, 1-3 апреля 2018 г. / Департамент культуры г. Москвы; Дом Н. В. Гоголя - мемориальный музей и научная библиотека; под общ. ред. В. П. Викуловой. - М.; Новосибирск: Новосиб. изд. дом, 2019. - С. 234-240.
Аннотация: В статье выявляется и анализируется влияние поэтики произведений Н. В. Гоголя на роман Альвдис Н. Рутиэн «Некоронованный». Доказывается, что роман, по форме принадлежащий к явлению «фанфикшн», благодаря использованию тем, образов и мотивов русской классической литературы включается в отечественную литературную традицию.
Ключевые слова: Гоголь, Альвдис Н. Рутиэн, фанфикшн, картина мира, пограничная ситуация, русская литературная традиция.
Abstract: The article shows and analyzes the impact Gogol’s poetic manner had on the novel “The Uncrowned” (“Nekoronovanny”) by Alwdis N. Ruthien. It demonstrates that the novel, which is the piece of fanfiction by its formal features, is inscribed in Russian literary tradition due to its use of topics, figures and motives from classical texts.
Key words: Gogol, Alwdis N. Ruthien, fanfiction, scheme of things, threshold matter, Russian literary tradition.
=Материалом исследования стал роман Альвдис Н. Рутиэн "Некоронованный", вышедший осенью 2017 г. в московском издательстве "Алькор Паблишерс". Формально эта книга представляет собой вольное продолжение одного из ключевых текстов современной массовой западноевропейской культуры - произведения Дж. Р. Р. Толкиена "Властелин Колец". Данное обстоятельство, казалось бы, заставляет нас отнести роман к явлению "фанфикшн", которое Е. М. Четина и Е. А. Клюйкова определяют как "литературные произведения, написанные по мотивам исходного текста" [2015: 96].
В то же время "Некоронованного" нельзя воспринимать только как "текстуально выраженный аффект", "эмоциональный <...> отклик потребителя массовой культуры на её продукцию", как определяет в своей диссертации сущность фанфикшн К. А. Прасолова [2009: 3]. Роман действительно развивает события, относящиеся к бегло очерченной Толкиеном предыстории «Властелина Колец». Эти события – война княжества Артедайн с интервентами, два путешествия его правителей (князя Арведуи и его сына Аранарта) на далёкий север, и мирная жизнь народа Артедайна, победившего захватчиков, но вынужденного теперь заново выстраивать свой социум на принципиально иных условиях. История «некоронованного» князя Аранарта разворачивается в полноценное повествование с множеством сюжетных линий, детально продуманными характерами героев. Расширение художественного мира ведётся с сохранением большинства формально-содержательных особенностей прозы Толкиена, каковы участие в сюжете вымышленных рас (эльфы, гномы, хоббиты), изображение глобального противостояния Добра и Зла. Это обусловлено ориентацией на ту же читательскую аудиторию – в первую очередь российскую субкультуру толкиенистов, воспринимающих тексты английского писателя, по замечанию кандидата филологических наук А. Д. Гусаровой, как «реплику диалога, требующую ответа» [2009: 12].
В данном случае ответ оказывается достаточно неожиданным. Внешне сохраняя особенности художественного мира Толкиена, «Некоронованный» основывается на ощутимо ином (а иногда и прямо противоположном) идейном наполнении. Если во «Властелине Колец» изображена достаточно строгая иерархия народов и принадлежность персонажей к сторонам Добра и Зла далеко не в последнюю очередь обусловлена их расовым происхождением (отчего, например, становится возможен идейный концепт «орки как Тёмный народ»), то главный герой романа «Некоронованный», вождь народа Артедайна Аранарт принципиально отвергает допустимость деления на «своих» и «чужих» по национальному признаку.
«Да мне всё равно, отличаемся мы от них или нет! – говорит он о своём отношении к вражескому войску. – Мы сражаемся не потому, что они другие, а потому, что они принесли смерть на нашу землю! Будь хоть… хоть орком, как в сказках про орчат, воспитанных эльфами, хоть кем, но с нами – для меня он будет свой!» [36]
Иными словами, мы имеем дело с произведением, внешне ориентированным на европейскую культуру, но остающимся в контексте русской литературной традиции (и возвращающим к ней свою аудиторию) за счёт обращения к характерным для этой традиции идейно-смысловым доминантам. О том, что такое «переориентирование» ведётся автором сознательно, свидетельствует активное использование интертекстуальных отсылок к произведениям отечественной литературы: текстам советской военной прозы («Живые и мёртвые» К. Симонова, «В окопах Сталинграда» В. Некрасова и др.), произведениям об исследователях-полярниках («Два капитана» В. Каверина, «Территория» О. Куваева), а также социальным утопиям советских фантастов (И. Ефремова и братьев Стругацких). Обращение к русской литературной классике XIX века в меньшей степени отрефлексировано автором «Некоронованного», тем не менее сомневаться в его присутствии не приходится. Альвдис Н. Рутиэн (настоящее имя – Александра Леонидовна Баркова) – кандидат филологических наук, специалист по русскому былинному эпосу, много лет преподавала курс истории русской литературы в московском Институте истории культур (УНИК). Однако основной сферой её научных интересов является мифология народов мира. Это обстоятельство, вместе с предзаданной текстом Толкиена установкой на изображение взаимодействия персонажей как космического по своему масштабу конфликта Добра и Зла, выдвигает очевидную для сопоставления фигуру – Н.В. Гоголя. Ведь, как проницательно замечал В. Набоков, «по прочтении Гоголя глаза могут гоголизироваться, и человеку порой удается видеть обрывки его мира в самых неожиданных местах» [1999: 121].
Согласно А. И. Иваницкому, «архисюжет» творчества Гоголя, имеет «единую и неизменную душевную подоплеку» [2000: 31]. Гоголеведы пытаются обозначить главные составляющие этого «архисюжета» – образы и мотивы, указывающие на узловые моменты гоголевской картины мира, в рамках которой человек непрестанно подвергается воздействию потусторонних сил и должен снова и снова осуществлять выбор своего пути. Гоголь твёрдо уверен, что «есть кто-то, который препятствует нам, и как только оттолкнёшь его, слышишь тот же час, что есть кто-то другой, который помогает нам» [XII: 317]. В качестве важнейших реализаций этого мироощущения В. Ш. Кривонос выделяет мотив заколдованного места и мотив (сюжет) испытания [2006: 140, 165]. М. Я. Вайскопф говорит о постоянном присутствии в текстах Гоголя мотива воскресения (спасения души) [2003: 54, 143], а М. Н. Виролайнен «одним из главнейших мотивов творческого волеизъявления Гоголя» называет мотив «преображения реальности» [2003: 340], к которому можно добавить комплексный мотив странных превращений [Волоконская, 2014].
Почти все эти образы и мотивы так или иначе оказываются связаны с попаданием персонажей в «пограничную ситуацию», когда, по замечанию Ю. В. Манна, «рушится весь образ жизни, угроза нависает над коренными основами индивидуального существования» [2007: 684]. Эта черта поэтики Гоголя делает его творчество значимым литературным ориентиром для автора «Некоронованного», персонажи которого с первых и до последних страниц романа находятся под угрозой не только индивидуальному существованию каждого, но и коллективному существованию их народа. В качестве потусторонней силы, своим присутствием в жизни героев ставящей перед ними необходимость нравственного выбора, в «Некоронованном» фигурирует сверхъестественное существо, управляющее вражеским государством Ангмар и известное под именем «Король-Чародей», – один из назгулов «Властелина Колец», созданий, застрявших между жизнью и смертью и несущих ужас и омрачение души одним своим появлением. Этим Король-Чародей похож на гоголевскую нечисть, которая, по мнению В. А. Зарецкого, «не просто смотрит на человека, но заглядывает вовнутрь, стремясь найти в самом человеке нечто родственное себе» [1976: 64].
Однако данное сходство – скорее типологическое, чем генетическое, оно основывается на обращении авторов к одним и тем же идеям архаического миропредставления и не может служить основанием для противопоставления этой картины мира системе взглядов Толкиена. Такое основание появляется, когда мы обращаемся к тому, на каких условиях во «Властелине Колец» и «Некоронованном» возможно сопротивление злу. Мы видим, что персонажи Толкиена могут противостоять назгулу только в непосредственном присутствии другой сверхъестественной силы, например светлого мага Гэндальфа. Герои «Некоронованного» же обладают собственным духовным стержнем, способным побороть зло:
«Эарнур не чувствовал волн ужаса, исходивших от назгула, – им не быть страшнее того кошмара бездействия, что принцу довелось пережить этой ночью. Он был свободен от сковывавшей его чужой воли, он был собой, он решал свою судьбу сам, он спасал свое войско, своих всадников, он был полон не страхом, но счастьем… он гнал коня на Ангмарца, и заражал скакуна своей отвагой, и тот несся вперед там, где другие останавливались или опрометью мчались прочь» [277-278].
Эта уверенность в том, что человек всегда свободен в выборе своего пути, приближает персонажей Альвдис Н. Рутиэн к мировоззрению Гоголя, в произведениях которого, пишет С. А. Гончаров, «зло входит в мир через душу человека, если она несовершенна, и ему может противостоять только Бог в душе. Итог противостояния зависит от человека, от его способности обрести в себе божественную опору» [1997: 174].
Важно ещё то, что в «Некоронованном», как и в произведениях Гоголя, мир видимый (человеческий) и мир невидимый (сверхъестественный) равносущны и в равной степени действительны, между ними возможно физическое взаимодействие. Как писал Абрам Терц, «потустороннее много реальнее видимой действительности: там-то и скрывается истинная реальность, и это Гоголь воспроизвел как непосредственное переживание и созерцание сверхъестественных зрелищ» [2009: 644]. Герой гоголевской «Пропавшей грамоты» на пути в пекло в буквальном смысле продирается сквозь орешник и шипастый терновник, царапающие его до крика, а первый же встретившийся чёрт едва не выжигает ему глаз пылающей головней. Филиал ада, развернувшийся на Невском проспекте в одноименной повести, норовит залить сюртук прохожего вонючим маслом фонаря, а не то – завести в кромешный мрак подсознания, прикидывающийся дешёвым борделем. В конечном счёте небытие оказывается много подробней и осязаемей бытия, каждый его материальный фрагмент – крючок, на который ловится душа. Но таковы и призрачные белые волки, которых Король-Чародей посылает в погоню за князем Арведуи, исчадья голодной пурги, готовые разорвать не тела, но души. Колдовская «песнь мороза» – и в то же время кровожадные звери, омерзительные в своем физиологическом правдоподобии:
«;Волки позёмкой крадутся мимо тэли, волки струйками холода забираются в тот, где Светлые рассказывают южанам, как искали их в Синих горах, люди не знают о волках, а вот собаки их чуют и воют – то одна, то другая… волки спешат дальше, помечая нашу землю, как свое место охоты, но на земле волков мало, волки скользят по льду, то собираясь в стаю, то разбегаясь одиночками…» [151]
Автор «Некоронованного» пользуется узнаваемым художественным приёмом, что позволяет говорить либо о непосредственной её ориентации на заложенные Гоголем литературные традиции, либо о сильном влиянии на творческий процесс остаточной читательской памяти.
Местами это приводит к ошеломляюще точным текстуальным совпадениям, не объяснимым иначе, чем единым культурным кодом авторов и общностью поставленных проблем. Вот, например, Аранарт, прибыв с торгово-дипломатическим визитом к гномам Синих гор, рассматривает творения местных камнерезов и размышляет:
«Как можно, вмешиваясь в природный узор, сделать его естественнее, чем он был?
Как можно стать правдивее правды?
Где предел того вмешательства, до которого ты – чуткий слуга камня, освобождающий его от лишней породы? А после – в лучшем случае творец, навязавший материалу свою волю. В худшем – глупец, изуродовавший живую красоту.
Как мастер решает, где ему остановить свой резец?» [623]
Ведь это практически повторение мыслей художника Черткова, героя первой редакции повести «Портрет»:
«Какая странная, какая непостижимая задача! или для человека есть такая черта, до которой доводит высшее познание, и чрез которую шагнув, он уже похищает несоздаваемое трудом человека, он вырывает что-то живое из жизни, одушевляющей оригинал. Отчего же этот переход за черту, положенную границею для воображения, так ужасен? или за воображением, за порывом, следует наконец действительность, <…> та ужасная действительность, которая представляется жаждущему ее тогда, когда он, желая постигнуть прекрасного человека, вооружается анатомическим ножом, раскрывает его внутренность и видит отвратительного человека» [III: 405–406].
«Идея имитации, подражания высшим образцам», как полагает А. Х. Гольденберг, воспринимается Гоголем в качестве «одного из возможных путей нравственного возрождения» [2007: 131]. И в то же время для художника всегда существует риск перейти допустимый предел этого подражания: портрет ростовщика, созданный с почти невыносимым жизнеподобием, позволяет этому дьявольскому существу даже после собственной смерти возвращаться в мир и смущать живых искушениями безмерного обладания. Пожелавший приобщиться к тайнам гномьего ремесла Аранарт, как и гоголевские герои, упрямо идёт навстречу опасному вопросу, на каждом шагу рискуя обнаружить под ногами бездну.
«Чем дальше движется воображение, тем ближе оно подходит к своей “границе”, за которой возможна либо невероятная парадоксальность воплощённого слова, либо псевдопреображение», – полагает М. Б. Ямпольский [2007: 452]. Но это вопрос смертельной важности и для автора «Некоронованного», на собственном примере знающего сладкий ужас таких танцев на краю чёрной дыры – бесконечного приближения, притяжения к изначальному образцу, способному медленно свести на нет все усилия не попавшего в такт и ритм – или мгновенно уничтожить, поглотить слишком точно совпавшего. Это игры с Толкиеном – и в то же время это игры на гоголевском поле.
В конечном счёте в романе «Некоронованный», как и в творчестве Гоголя, в терминах «пограничной ситуации» воспринимается вся жизнь индивидуума или коллектива, деятельно выбирающего свой путь. Неслучайно Гоголь в своих поздних произведениях приходит к задаче создания средствами литературы социальной утопии, которая станет образцом для развития человечества. Художественная реализация этого замысла – второй и третий тома «Мёртвых душ» – остаётся неосуществлённой, но в своих письмах (и в том числе в «Выбранных местах из переписки с друзьями») Гоголь намечает путь достижения этой всеобщей гармонии. Путь этот всегда – от индивидуального примера к совместному преображению. «Для того, чтобы обратить кого, нужно прежде самому обратиться», – полагает писатель, потому что вследствие всеобщего неразумия всегда случается так, что «всякое слово его будет принято в другом смысле, и что в нем состоянье переходное, то будет принято другими за нормальное. Вот почему всякому человеку, одаренному талантом необыкновенным, следует прежде состроиться сколько-нибудь самому» [XII: 463; XIII: 383]. Пример же, поданный таким «обратившимся» человеком, по мысли Гоголя, будет подхвачен с охотой и восторгом. Главный герой «Некоронованного» Аранарт ради создания мира, осмысленного и наполненного ежеминутным стремлением к Правде (и потому во многом утопического), проходит тот же путь. Душевную гармонию он обретает не тогда, когда ценой невероятных усилий выигрывает страшную войну, а когда в поисках собственной внутренней правоты совершает опасное путешествие на крайний север и, вернувшись, получает величайший для правителя дар – понимание, что ему не нужно приказывать своим подданным.
«Невозможно предугадать всё, – объясняет он пришедшему с визитом Гэндальфу. – Но можно и нужно дать понять людям главное. Мои дозорные не “выполняют приказ”. Они понимают мою волю» [540].
Это понимание зиждется на любовном отношении друг к другу, прошлому и будущему своего народа, на стремлении к общности судьбы в великом и малом и на совместном движении к Истине. Человек в романе Альвдис Н. Рутиэн изображается как неотъемлемая часть коллектива (группы, социума, этноса), наделён социальной ответственностью, что делает этот текст безусловным представителем русской культуры с её идеалами соборности и взаимопомощи, образно выраженными в том числе в творчестве Гоголя.
Разговор о сближениях и перекличках между романом «Некоронованный» и поэтикой гоголевских произведений можно было бы продолжать и дальше, ведь во многом эти сближения обусловлены сходством в принципах художественной демиургии и потому могут быть выявлены практически на всех уровнях текста. Однако полагаю, что уже сказанного достаточно, чтобы увериться если не в непосредственной преемственности, то в принадлежности романа Альвдис Н. Рутиэн к тому же смысловому полю, что и творчество Гоголя, – к отечественной литературной традиции. Подводя итог нашим размышлениям, отметим, что актуализация тем, мотивов, образов русской классической литературы может служить удачным способом включения заимствованных из иной культуры сюжетов и художественных форм в отечественный культурный контекст – и для самого автора, и для критиков и учёных-филологов, подготавливающих читателя к рецепции текста. Как и в классический период своего существования, наша литературная традиция демонстрирует способность полноценно усвоить зарубежные сюжеты при сохранении идейного кода русской цивилизации.=
Литература
Альвдис Н. Рутиэн. Некоронованный. М., 2017. [Это издание цитируется в тексте статьи с указанием страницы арабскими цифрами.]
Вайскопф М. Птица тройка и колесница души: работы 1978–2003 годов. М., 2003.
Виролайнен М. Н. Речь и молчание: сюжеты и мифы русской словесности. СПб., 2003.
Волоконская Т. А. Странные превращения в мотивной структуре малой прозы Н. В. Гоголя 1830–1840-х годов: дис. ... канд. филол. наук. Саратов, 2014.
Гоголь Н.В. Полн. собр. соч.: в 14 т. М.; Л., 1937–1952. [Это издание цитируется в тексте статьи с указанием тома римскими, страницы - арабскими цифрами.]
Гольденберг А. Х. Архетипы в поэтике Н. В. Гоголя. Волгоград, 2007.
Гончаров С. А. Творчество Гоголя в религиозно-мистическом контексте. СПб., 1997.
Гусарова А. Д. Жанр фэнтези в русской литературе 90-х гг. двадцатого века: проблемы поэтики: автореф. дисс. … канд. филол. наук. Петрозаводск, 2009.
Зарецкий В. А. Петербургские повести Н. В. Гоголя. Художественная система и приговор действительности. Саратов, 1976.
Иваницкий А. И. Гоголь. Морфология земли и власти. М., 2000.
Кривонос В. Ш. Повести Гоголя: пространство смысла. Самара, 2006.
Манн Ю. В. Творчество Гоголя: смысл и форма. СПб., 2007.
Набоков В. Николай Гоголь // Набоков В. Лекции по русской литературе / пер. И. Толстого. М., 1999.
Прасолова К. А. Фанфикшн: литературный феномен конца ХХ – начала XXI века (творчество поклонников Дж. К. Ролинг): автореф. дисс. … канд. филол. наук. Калининград, 2009.
Терц А. В тени Гоголя. М., 2009.
Четина Е. М., Клюйкова Е. А. Фандомы и фанфики: креативные практики на виртуальных платформах // Вестник Пермского университета. Российская и зарубежная филология. 2015. Вып. 3(31). С. 95–104.
Ямпольский М. Ткач и визионер: очерки истории репрезентации, или О материальном и идеальном в культуре. М., 2007.